40D @fortyd · Catalog.tg

Вообще московский (и не только, в значительной степени российский в целом) метрополитен это почти бесконечное пространство для вдохновения и цитирования, и одновременно наш яркий культурный код. И используется все это богатство дай бог на 10% сейчас. Кстати, уже давно ношу в голове идею детективного хоррора (игры), все действие которого разворачивается в московском метро в течение одного дня 😅

2154 июл.

➡ Не прислоняться Вашему вниманию - аксессуары для самых преданных фанатов метрополитена. Чтобы все знали на какой станции вы выходите 💜 💜 💜

2104 июл.

Ого, про мою родину игру сделали https://t.me/neohota/31998

2883 июл.

42530 июн.

Размышлял про стартапы и «маленькая компания как маленькая семья» (а также немного про различные тусовочки), а получилось (немного капитанское) эссе 🙂 Ч.1 Мы любим повторять, что иерархия умирает. Ни кабинетов, ни табличек, ни «вы» — все на одном уровне, все на «ты» с первого дня, начальник сидит за таким же столом, что и ты, и пьёт тот же плохой (или скорее спешлти, если вы в Москве) кофе. И раз уж канал про дизайн, стоит сказать очевидное: это дизайн-решение. А у дизайна есть одно свойство, оно же вопрос — что он делает видимым, а что прячет. Так вот, власть веками проектировали так, чтобы её было видно. Теперь её проектируют так, чтобы её НЕ было видно. И это, мягко говоря, не то же самое, что её отсутствие. Раньше иерархия себя не стеснялась. Само слово «белый воротничок» — это ведь буквально опознавательный знак, ткань, по которой считывался класс: у кого воротник белый, тот не пачкает рук, у кого синий — пачкает. Костюм был униформой власти, и чем выше ты сидел, тем выше был в прямом, этажном смысле: начальство под крышей, угловой кабинет с двумя окнами, именное место на парковке, отдельная столовая, куда цеху хода нет. Даже обращение размечалось по вертикали: он тебе «ты», ты ему «вы» — и эта несимметричность была не грубостью, а картой, на которой сразу видно, кто кому кто. Одни пробивали табель на проходной, другим доверяли приходить когда придётся. Это было жестко — и при этом до неприличия честно. Иерархия объявляла себя вслух. А то, что объявляет себя вслух, можно оспорить: на угловой кабинет можно показать пальцем, против видимого начальника можно собрать профсоюз. Видимая власть — это власть, с которой ещё можно спорить. Дальше случилось самое интересное: знаки никуда не делись, они переехали. Из того, что можно купить, в то, что нельзя подделать. Костюм мог купить кто угодно — а вот сложно формализуемую расслабленную лёгкость ты в основном наследуешь, а не покупаешь. Бурдьё назвал бы это габитусом: умение носить кэжуал как родное, попадать в нужные референсы, шутить на одной волне, чувствовать неписаный код — всё то, что выглядит как характер, а является по факту происхождением. И поэтому «мы отменили дресс-код» не опустило барьер, а перенесло его туда, где его не видно, и заодно подняло. Парень с рабочей окраины мог купить костюм, чтобы хотя бы визуально «приблизиться» к власти. Сымитировать врождённую непринуждённость ему куда труднее. Новые знаки сортируют жёстче старых ровно потому, что прикидываются личными качествами. И тут история отпускает совсем уж злую шутку. Вся эта антииерархичность, культ подлинности, «будь собой», горизонталь — это ведь язык контркультуры, словарь тех, кто ненавидел серую корпорацию в сером костюме. Так вот, их критику взяли на вооружение. Эстетика бунтаря победила вчистую — и теперь её носит капитал. Гибкость, автономия, «приноси на работу всего себя», горящие глаза за общее дело — вчерашний протест против корпорации сегодня работает её эйчар-политикой. Бунт против системы оказался лучшим, что система в себя встроила. С вами был капитан очевидность. Спасибо. Но. Дальше включается механизм, который ещё в семидесятых описала Джо Фримен под названием «тирания бесструктурности»: группа, объявившая себя бесструктурной, структуру не теряет — она её прячет. А спрятанная власть самая прочная, потому что её нельзя назвать, нельзя переизбрать, нельзя ткнуть в неё пальцем. Неформальная элита всегда устойчивее формальной — хотя бы тем, что отрицает, что она элита. И теплота тут не украшение, а инструмент: старая иерархия покупала твои часы с девяти до шести, а душу оставляла тебе — вечером ты уходил домой и был свободен. Новая покупает принадлежность. «Мы семья», «мы тут все свои» — а семье не выставляют табель, с семьёй не торгуются о зарплате, против семьи не собирают профсоюз. Мягкость — это не противоположность дисциплины. Это дисциплина в самой действенной форме, потому что она гасит ровно те порывы, которыми старому порядку ещё можно было как-то сопротивляться. Продолжение

35430 июн.