Что она там сейчас?
- Опять сидит, - испуганно сказала Настя и резко отклонилась назад, так, чтобы какой-то фиолетовый куст спрятал ее, заслонил ото всех, кто сидел по левую сторону бассейна. - Опять сидит и зыркает.
- Киса, - сказал Кирилл, не открывая глаз - я не знаю, фыркает кто или зыкает, но пересаживаться я не буду.
- Но она на меня смотрит! - сказала Настя в отчаянии.
- На тебя все всегда смотрят, - сказал Кирилл, - ты красоточка. Ну что ты суетишься, Нась.
Но Настя уже все поняла, все решила, он уже двигала шезлонг, роняя бутылки с водой и цепляясь ногами за кириллово покемончатое полотенце; и вот шезлонг встал так, чтобы ей было видно эту женщину, чтобы она была видна этой женщине, чтобы ей была видна вся Настя - вся Настя в отличном сером купальнике под горло (но живот голый и спина тоже голая), а на ногтях перламутровая втирочка, и жемчужный боб без укладки лежит, на влажность ему плевать. Рассматривай-рассматривай, мы еще за сигаретой потянемся, спину тебе покажем. Обернемся - не смотрит. Вдруг больно. Насмотрелась? Разочаровалась? Поняла, откуда купальник (да блин, ну оттуда же, откуда у всех сейчас, что такого?..) Внезапно мы жирные, трешовые, никакие. Ногти не свои, фу. А свои не растут!.. Теперь, без дураков, покурить надо. Оборачиваемся - смотрит. Сука, где глаза твои ходили, на кого пялились?! Еще и прищурилась. Красиво закурим и руку медленно на колено. Вюттоновский хобо у нее сбоку висит, на бандольере монограмма, пиздец. Сидит, не движется. Посмотреть теперь наша очередь. Купальник простенький-простенький, трусы и майка, - только с одного взгляда ясно, что что ее горничная этот купальник десять раза отхуесосила. И вообще баба эта… Бывают такие женщины. Не работают пять лет подряд бьют-редакторами в хуйне для подростков выебучих. И за Кирилла замуж не выходят. А вот так бы ей и сказать: «Мамка мои косы на кулаки себе наматывала и туда-сюда, туда-сюда». А ты тощая, как палка, и аж по воздуху туда-сюда, туда-сюда. Красоточка, кости торчат. У тебя торчат, а у этой выступают. На кого смотришь? Чего на эту смотреть? Она жирная. Так, Настя, а ну прекрати, ты чего. Вообще не жирная, красивая женщина. Сблевывала бы обед - была бы еще красивее, вот и все. Настя! Да что с тобой!! Вдруг сука эта голову повернула и как уставится на нас. Прямо в глаза смотрит. Так смотрит, что у нас от страха жопа немеет. Все про нас поняла, про все догадалась. Хер тебе! Мы голову повернули, втянули живот, уставились на платан, дышим. Счас мы покажем тебе… Медленно, из правой верхней точки в левую нижнюю голову опускаем и поворачиваем… Мужик ее пришел. Мужик, не пацанчик. Краем глаза много не увидишь, но крупный, а живот не висит. Темно-сине шорты, рубашка белая навыпуск, никаких побрякушек. Наклонился к ней, шепчет что-то, а она, зараза, улыбается, смотрит перед собой. Кирилл сладкий, но как медведь. Этот тоже как медведь, но такого медведя пойди потягай за уши, как вот этого, который разлегся, пузо выкатил. Кирилл? Кирилл?!! Спит. Всегда он спит, даже когда не спит. Оборачиваемся - мужик ее накрывает парео. Хорошо накрывает, под плечики подтыкает. Max Mara, сорок семь тысяч в ЦУМе, соседний разворот. Или это Balmain? Все делали черно-белое в начале весны. Нет, Balmain была зебра. Настя каждый разворот помнит, каждую вещь, каждый ценник помнит, каждое говно, которое они называют «материалом», Настя наизусть помнит, а только хуй, таких Насть пол-Москвы. Сиди (что, про это ты догадалась? Хер!). А мы что, мы сидим. Мы сидим. Мы ноги вытянули на шезлонге бесконечные свои и вот так чуть-чуть расставили. Не смотрит. И она не смотрит. Голову откинула и глаза закрыла. Устала. Он кресло ее осторожно так на задних колесах разворачивает, говорит ей что-то. Она смеется, а только видно - устала. А мы как? Ой, мы пиздец устали, аж голова разболелась. Кирилл! Кирилл! Таблетки мои дай. И воду дай, ну что ты… Что она там дальше? Грустное что-нибудь. Ладно, хорошо пободались. Молодец ты, Настя. Даст бог, завтра привезет ее мужик - надо еще пободаться. Надо-надо.
- Опять сидит, - испуганно сказала Настя и резко отклонилась назад, так, чтобы какой-то фиолетовый куст спрятал ее, заслонил ото всех, кто сидел по левую сторону бассейна. - Опять сидит и зыркает.
- Киса, - сказал Кирилл, не открывая глаз - я не знаю, фыркает кто или зыкает, но пересаживаться я не буду.
- Но она на меня смотрит! - сказала Настя в отчаянии.
- На тебя все всегда смотрят, - сказал Кирилл, - ты красоточка. Ну что ты суетишься, Нась.
Но Настя уже все поняла, все решила, он уже двигала шезлонг, роняя бутылки с водой и цепляясь ногами за кириллово покемончатое полотенце; и вот шезлонг встал так, чтобы ей было видно эту женщину, чтобы она была видна этой женщине, чтобы ей была видна вся Настя - вся Настя в отличном сером купальнике под горло (но живот голый и спина тоже голая), а на ногтях перламутровая втирочка, и жемчужный боб без укладки лежит, на влажность ему плевать. Рассматривай-рассматривай, мы еще за сигаретой потянемся, спину тебе покажем. Обернемся - не смотрит. Вдруг больно. Насмотрелась? Разочаровалась? Поняла, откуда купальник (да блин, ну оттуда же, откуда у всех сейчас, что такого?..) Внезапно мы жирные, трешовые, никакие. Ногти не свои, фу. А свои не растут!.. Теперь, без дураков, покурить надо. Оборачиваемся - смотрит. Сука, где глаза твои ходили, на кого пялились?! Еще и прищурилась. Красиво закурим и руку медленно на колено. Вюттоновский хобо у нее сбоку висит, на бандольере монограмма, пиздец. Сидит, не движется. Посмотреть теперь наша очередь. Купальник простенький-простенький, трусы и майка, - только с одного взгляда ясно, что что ее горничная этот купальник десять раза отхуесосила. И вообще баба эта… Бывают такие женщины. Не работают пять лет подряд бьют-редакторами в хуйне для подростков выебучих. И за Кирилла замуж не выходят. А вот так бы ей и сказать: «Мамка мои косы на кулаки себе наматывала и туда-сюда, туда-сюда». А ты тощая, как палка, и аж по воздуху туда-сюда, туда-сюда. Красоточка, кости торчат. У тебя торчат, а у этой выступают. На кого смотришь? Чего на эту смотреть? Она жирная. Так, Настя, а ну прекрати, ты чего. Вообще не жирная, красивая женщина. Сблевывала бы обед - была бы еще красивее, вот и все. Настя! Да что с тобой!! Вдруг сука эта голову повернула и как уставится на нас. Прямо в глаза смотрит. Так смотрит, что у нас от страха жопа немеет. Все про нас поняла, про все догадалась. Хер тебе! Мы голову повернули, втянули живот, уставились на платан, дышим. Счас мы покажем тебе… Медленно, из правой верхней точки в левую нижнюю голову опускаем и поворачиваем… Мужик ее пришел. Мужик, не пацанчик. Краем глаза много не увидишь, но крупный, а живот не висит. Темно-сине шорты, рубашка белая навыпуск, никаких побрякушек. Наклонился к ней, шепчет что-то, а она, зараза, улыбается, смотрит перед собой. Кирилл сладкий, но как медведь. Этот тоже как медведь, но такого медведя пойди потягай за уши, как вот этого, который разлегся, пузо выкатил. Кирилл? Кирилл?!! Спит. Всегда он спит, даже когда не спит. Оборачиваемся - мужик ее накрывает парео. Хорошо накрывает, под плечики подтыкает. Max Mara, сорок семь тысяч в ЦУМе, соседний разворот. Или это Balmain? Все делали черно-белое в начале весны. Нет, Balmain была зебра. Настя каждый разворот помнит, каждую вещь, каждый ценник помнит, каждое говно, которое они называют «материалом», Настя наизусть помнит, а только хуй, таких Насть пол-Москвы. Сиди (что, про это ты догадалась? Хер!). А мы что, мы сидим. Мы сидим. Мы ноги вытянули на шезлонге бесконечные свои и вот так чуть-чуть расставили. Не смотрит. И она не смотрит. Голову откинула и глаза закрыла. Устала. Он кресло ее осторожно так на задних колесах разворачивает, говорит ей что-то. Она смеется, а только видно - устала. А мы как? Ой, мы пиздец устали, аж голова разболелась. Кирилл! Кирилл! Таблетки мои дай. И воду дай, ну что ты… Что она там дальше? Грустное что-нибудь. Ладно, хорошо пободались. Молодец ты, Настя. Даст бог, завтра привезет ее мужик - надо еще пободаться. Надо-надо.
