Один мой студент наотрез отказывается признавать ценность поэзии. «Зачем, — с напором школьника возмущается он, — нужны стихи, если мысль можно четко выразить прозой?» Стихи, по его соображениям, лишь красивая обертка для «выпендрежников». Моим ответом, что только поэтический слог способен высказать недоступное прозе душевное переживание, студент не удовлетворился и продолжил настаивать на бесполезности поэтов как класса. С тех пор я всё думала, как же объяснить даже самому рациональному интеллектуалу, в чем ценность лирики. И придумала. Многие полагают, что стихи — это рифмованная проза. Умеешь подбирать созвучные окончания — тут-то ты и поэт. И действительно, рифма — кружево поэзии, ее отличительная особенность (хотя бывают стихи и без рифм). Но рифмованные строки сами по себе не означают поэтического творчества. Можно вдохновенно рифмовать банальщину и получить, например, очередного Асадова. Поэзия — это свернутая реальность. Сгущенный экзистенциальный опыт всего человечества — его бытия, истории. Суть стихотворения нельзя превратить в повествование. Вспомните, как вы рассказываете свои сны. Сон можно подать в виде стройной истории, но лишь для того, чтобы собеседник хоть что-то понял из хоровода деталей вроде разрушенной лестницы, квартиры почившего родственника и пластилиновой вороны. Во сне отсутствует ясная последовательность событий, их логика; образы сгущаются и наслаиваются друг на друга, и тогда, допустим, один приснившийся человек может напоминать сразу нескольких знакомых. Сон — это опыт спящего, но вневременной, внепространственный. Словом, экзистенциальный. Поэтому, например, во сне мы можем быть и детьми, и взрослыми в одно и то же время. Основа сна — символ, ведь бессознательное «говорит» на языке символизма. Но и языком поэзии тоже является символ. Поэтические образы, как и образы сновидений, сгущаются, означая сразу вязанку смыслов. Поэзия — это явленное в слове бессознательное, но не одного человека, а целого общества, многих поколений. Поэзия — это метаопыт, метаистория. И всё же зачем кряхтеть над стихами? Почему нельзя написать наполненный символами прозаический текст? Ну, во-первых, спросите у Пастернака, и тот ответит: можно. Во-вторых, поэт живет поэзией. Он не выпендривается, он не может иначе; если бы он жил прозой, он звался бы писателем. В-третьих, как я уже сказала, поэзия позволяет суть экзистенциального переживания свернуть в короткое произведение, которое благодаря своей особой форме напоминает музыкальное. Гармоничные же звуковые сочетания родились раньше слов и, сливаясь в мелодию, могут заставить нас трепетать. То есть поэзия — казалось бы истинно словесное творчество — произрастает из музыки, а значит ведет прямой диалог с бессознательным, с фантазией, с чувством. В общем, с тем, что мы называем человеческой душой. Если совсем коротко, практически как поэт, закруглить, то на вопрос студента моего отвечу так: стихи есть любовь, ибо все-таки любовь лежит в основе нашего бытия, а значит, читать их нужно для того, чтобы любить. P.S. Я даже решила поделиться несколькими стихами из множества тех, которые лично меня доводят до состояния Стендаля (когда он чуть сознания не лишился от созерцания искусства), которые согревают и поддерживают меня, которые я знаю наизусть и иногда читаю вслух, чтобы успокоиться или вдохновиться: «Сосны» и «Магдалина-2» Пастернака, «Пророк» Пушкина, «В ту ночь мы сошли друг от друга с ума…» Ахматовой, «Восьмистишия» Мандельштама, «Рождение крыла» Юнны Мориц, «Колыбельная трескового мыса» Бродского… Ну и так далее, конечно. Это те, что зачерпнулись сверху.
ЛиЛит. кондитерская
КатегорияOtherЯзыкRUДобавлен06 июл. 2026 г.КачествоПроверен
Подписчики1.3K
Сред. просмотры1.1K
ERR80.8%
Цена-- RUB
Цена / подписчик--
Цена / просмотр--
Метрики обновлены: 07 июл. 2026 г.
Последние посты
Один из важнейших признаков взрослой личности — компетентность. Вообразите мир, где ни один специалист не разбирается в том, в чем он заявляет себя профессионалом. Я наблюдаю, как люди во всё более инфантилизирующемся обществе компетентность утрачивают. Многие вообще не понимают, что они делают и зачем, в чем суть их должности, цель работы. Им неведома идея обязательств, ведь обязательство спаяно с ответственностью, которая тоже является характеристикой взрослого человека. За последние сто пятьдесят лет человек постепенно отчуждался от результатов своего труда. Индустриализация потихоньку уничтожала связь между тем, что работник делает, и тем, что из этого выходит. С приходом языковых моделей эта связь утратилась практически окончательно. С исчезновением понимания даже собственной функциональности пропал смысл деятельности, а значит, и удовлетворение от нее. Чтобы человек был доволен своей работой, она должна быть для него понятной и интересной, она должна иметь ценность. Теперь, кажется, утрачивается и первое, и второе, и третье. Сегодня есть очень сложная и непонятная большая языковая модель (именую ее не иначе, как БЯМ), которая что-то сделает по твоему запросу, и неважно, насколько хорош и полезен итог, главное — результат ненулевой, а значит, совершена работа. (Проблема отсутствия компетентности и в том, что человек просто не может оценить бестолковость результата, и ему кажется, что модель крутая. Отсюда уже бесчисленное количество поломок и глюков в тех же приложениях и обновлениях ОС.) Это глобальный кризис, гораздо более серьезный, чем просто кризис технопрогресса. Он начался не с приходом БЯМов, но кратно усугубился из-за их всеобщего и фанатичного насаждения и объявления человеческого труда чем-то устарелым и в ближайшем будущем полностью ненужным. Этот кризис уже привел к: 1) Разрушению системы образования и межличностных связей; 2) потере веры в здравый смысл; 3) кризису профессиональной идентичности на уровне целого общества; 4) невозможности самостоятельно принимать решения и нести ответственность за собственную жизнь; 5) замене этики техноэтикой («Хорошо лишь то, что выгодно»); 6) уничтожению идеи коллективного блага и веры в значимость личного вклада. И так далее, можете добавлять свое. Мы хотели жить свободно, но оказалось, что желание свободы — это бунт против насильственной коллективизации, которой вымарали идею истинного общественного блага. Индивидуализм — это прекрасно до тех пор, пока в борьбе за право быть отдельной творческой единицей человек не отрывается от реальности настолько, что становится не способным на самостоятельные решения. А компетентность — это в том числе решения в рамках знаний и опыта. Вспоминаю слова великого инквизитора из «Братьев Карамазовых»: «…нет у человека заботы мучительнее, как найти того, кому бы передать поскорее тот дар свободы, с которым это несчастное существо рождается. Но овладевает свободой людей лишь тот, кто успокоит их совесть». Совесть — мерило ответственности. Без нее невозможна компетентность. Только совсем маленькие дети не знакомы с понятием совести: у них есть всемогущие взрослые, которые принимают решения за них. В этом заключается так называемая беспечность детства. Однако когда взрослые начинают убеждать себя в том, что существует некто могущественный и мудрый, будь то БЯМ или очередной триллионер, который успокоит их совесть, взяв ответственность за выбор, мир становится похож на младшую группу детского сада: каждый с трудом орудует ложкой, надеется на запеканку с кремом и тоскливо ожидает окончания дня. Компетентность означает и вклад в общественное благо. Чем больше это благо, тем лучше каждому из нас. Обособленность и обесценивание профессионального труда, отчуждение от самого процесса мышления везет нас на трамвайчике в мир, где все мы — беспомощные дети, которых некому учить, лечить, кормить и которым некому строить нормальные города.
Тот, кто не оставлял родины, ни при каких иных обстоятельствах не сможет понять человека в эмиграции. Раньше я думала, что главное — где ты живешь. Оттого и не давала мне покоя охота к перемене мест. Как Онегин, я убегала от призрака, следившего за мной, не понимая, что кошмары, мучившие меня по ночам, созданы моим бессознательным, что с их помощью я пытаюсь пробудиться от кошмара настоящего. Мне давно не снятся страшные сны, зато снится множество будоражащих и таких выпуклых, густо населенных символами, что я всерьез задумалась сплетать их с художественными текстами. Полгода назад я увидела три сна, и все три словно части одного цикла. Первый был о литературе. Я снилась себе школьницей и писала домашнее сочинение об эмиграции. Из него я запомнила одно предложение, которое и написала вначале. Сначала я трудилась над сочинением дома, но потом вышла на улицу и села дописывать на скамейку у подъезда. У меня то ручка заканчивалась, то чернила становились неразличимы на бумаге, то описки и огрехи появлялись из-за непослушной руки. И всё равно, я думала, что сочинение получается, потому что — плевать на оформление — мысль моя стелилась гладко. Во втором сне я страстно хотела написать маслом натюрморт. У меня всё было готово — и свет, и композиция, и краски, но я всё никак не могла приступить, полагая, что не настало еще правильное время, и одновременно радуясь своему восторженному желанию творить. Третий сон был о больнице. Я шла проведать кого-то в госпитале. Палата находилась на восемьдесят первом этаже. Я поднималась на лифте, удивляясь тому, что мне и страшно, и любопытно одновременно. Там, наверху, я встретила свою знакомую. Она была беременна, и я узнала, что на этом этаже не больница, а роддом. Проснувшись, я не сразу догадалась о символизме числа восемьдесят один. Если вы нарисуете его на бумаге, вы, вероятно, поймете, о каком тайном смысле речь. В каждом из этих снов — акт творчества или его ожидание, но полноценное творение есть лишь в последнем из них. Первый сон оканчивается раньше, чем я завершаю эссе. Во втором я только предвосхищаю работу над картиной, и лишь в третьем существует ребенок — символ творения жизни. Говорят, нельзя рассказывать своих снов: можно наговорить о себе лишнего. Я же пишу о снах как об историях, и, хотя пересказываю без утайки, язык, пусть литературный, лишь отчасти описывает опыт, потому что пытается назвать то, для чего у бессознательного нет имени — только символы. Мы даем имена вещам. Мы создаем собственный язык из того, что считаем языком естественным. Это и есть речь. Моя речь отделилась от родины вместе со мной и уехала за океан, чтобы говорить от лица памяти. Я тревожусь, что, как Бунин, только и буду теперь описывать мою жизнь в России. Главное не места, а люди. Творчество есть способ прикоснуться к людям. Я пишу это для того же самого. Я хочу пропустить свой голос через текст и лечь открытой книгой вам в руки. Это акт моего творчества и это же его результат – творение. Реалисты подбирали точные фразы для описания бытия, оттого их иногда набивалось на целые тома. Модернисты противопоставили жизнь нагромождению фраз и стали писать отрывочно. А я хочу соединить воедино слово, живописный образ и то, что является мной, создающей. По-другому выражаясь, я думаю о творчестве не как об абстракции, а как о рождении ребенка — кого-то третьего из двух первоначальных. И этот ребенок — и акт, и итог. Возможно, настала пора перестать думать о прошлом словно о чем-то упущенном, а жизнь в России романтизировать как детство. Не места, а люди, их с нами связанность наполняет жизнь смыслом. Связь приносит успокоение. Тот, кто не оставлял родины, ни при каких обстоятельствах не сможет понять человека в эмиграции. И слава богу.
— Будущее — это страшная вещь! Кстати, какие у вас планы на завтра? (Из фильма «Ночь» Антониони) Мы часто представляем свое отдаленное будущее чем-то туманным, но тем не менее желанным, потому что там, по нашему мнению, должны осуществиться мечты, обрести форму желания; там мы те, кто доволен настоящим и гордится своим прошлым, в котором приняты верные решения и прожиты невзгоды. Однако будущее страшит непредсказуемостью. Вдруг через десять лет не воплотится то, о чем сейчас мы помышляем с такой тоской и нежностью? А вдруг нас и вовсе не будет на свете? Будущее и правда страшная вещь. Но почему-то завтрашний день, прицепленный к сегодняшнему, как сказуемое к подлежащему, мнится не только его логичным продолжением, но и неким обязательством бытия — и нашего непременного в нем существования. Причем существования приятного или хотя бы менее печального, чем в дне сегодняшнем. Но на самом деле завтра — такое же непредсказуемое будущее, как будущее, которое наступит через десяток лет. Однако на годы вперед мы лишь с осторожностью загадываем, а завтра планируем как нечто непреложное. Ну а как иначе-то? Так что вы делаете завтра? :)
Я такая злющая! Опять человек, пришедший по совету астролога, разочаровывается и сваливает, хлопнув дверью («Не то дала!») Господи боже ж мой. Нельзя навязать извне потребность изменений. Нельзя, невозможно! Магическими фокусами — тем более. Астролог сказала «чистить речь», а в жизни всё продолжает сыпаться — так это ж Валентина говно, а не астролог. Пойду теперь играть на флейте, лепить из теста голубя или процеживать рассол. Никаких больше клиентов от астрологов, козерологов, тарологов и прочих бубноводителей. Никаких больше выходов с телефона «на пробу» в пижаме. Никаких больше «а чё, читать обязательно, что ли?» Всё нахрен. Мне вчера исполнилось 38 лет. Я сочетаю в себе уникальные качества, знания и опыт. Найдите, блядь, и писателя, и мастера по ораторскому искусству, и психолога (с телесной специализацией, необходимой для развития речи!) в одном лице. На курсы по риторике специально психологов приглашают, а я в себе уже держу психолога! Речь и мышление — это психика, блядь, взращенная на эстетике, логике и подтексте, блядь, подтексте. Говорить слова и говорить их красиво и убедительно — вообще не обязательно одно и то же. Я чертовски рада, что есть нормальные люди, которым действительно интересно развиваться — не для инстаграма, простигосподи, а для улучшения себя и мира вокруг. Не для галочки, не для одобрения родителей или коллег, а для того, чтобы не пропасть в хаосе нынешнем. Чтобы смыслы появлялись, чтобы глубина была, чтобы секс струился. Короче, если астролог сказал, как вам жить, не торопитесь это воплощать, лучше фруктов купите — полезнее будет.