Бороться с примитивными абстракциями помогла нейробиология и научная честность: хотя это было и неприятно и больно, но я перечитывала исследования об агрессии у приматов, о связи внутригрупповой сплоченности с межгрупповой агрессией, наблюдала за ненавистью и злобой, которые порождал во мне страх смерти — и думала, как весь спектр происходящего от самого альтруистического до самого жестокого потенциально содержится в каждом человеке . И, конечно, во мне. Ещё мне помог опыт изучения буддизма, где с особым подозрением относятся к дуальным дихотомиям и противоположностям: мой ум приучен выходить в аналитической медитации за рамки дихотомий «или/или» и искать более сложную геометрию, так что это технически, интеллектуально это не было так уж сложно. Работать с этой защитой было непросто, потому что она очень сильно была связана с коллективными процессами формирования «мы», которое помогало выживать и помогать друг другу в кризисе. Она работала не изолированно, а с другими сильными психическими драйвами, но я не хочу тут усложнять всё ещё больше. Остановимся на этом. Парадоксальным образом, именно сложность моей ситуации не дала мне в итоге застрять в мире двух полюсов. Это не значит, конечно, что я не сужу людей, конечно, сужу. Просто, скорее, я сужу конкретные поступки как полезные кому-то или причиняющие страдания кому-то — а не переживаю мир как борьбу таких вот существующих самих по себе добра и зла и людей, их воплощающих на 100%. Месяцы и даже годы, ушли у меня на то, чтобы перестать расщеплять — я, кстати, заметила, что делала это и раньше. В молодости я легко делила людей на плохих и хороших и с удовольствием жила в мире простых решений хех. Это было так легко… мда, невежество пьянит (пока не столкнешься с его последствиями). В результате этой работы я открыла бездну конфликтной противоречивой амбивалентности. Мир состоит из сложных систем, взаимодействующих на многих уровнях, — а не из двух половинок черного и белого цвета. Я, как и мир, сложна и неоднородна. Во мне есть потенциал для любых свершений — от самых прекрасных до самых ужасных. Оптимальные ответы и решения найти можно, а вот идеальных решений почти не существует. Вред и польза всегда перемешаны и часто главный вопрос — в их соотношении. Человечность к одним может породить страдания других. Мир несовершенен, и мы тоже. Из моей речи и мышлении пропали понятия «добра» и «зла». Мне в них не хватает нюансировки, которую я теперь вижу в мире. Это как сменить набор детских фломастеров из 12 цветов на сложную палитру оттенков масляных красок, которые можно смешивать для получения нужного нюанса. Вместо абсолютных «добра» и «зла» мне больше нравятся относительные понятия вроде вреда и пользы, к ним всегда прилагаются вопросы «кому?», «в какой степени?», «в каком соотношении?» и тд. С ними всё время надо думать вместо того, чтобы нацепить на себя/другого нимб или рога — и больше ни о чем не заботиться. В следующий раз расскажу о проекции, она тоже в этой упряжке работает. А как вам в мире, поделенном на добро и зло? Комфортно или чего-то не хватает?
НаНастигло
КатегорияOtherЯзыкRUДобавлен06 июл. 2026 г.КачествоПроверен
Подписчики2.9K
Сред. просмотры1.2K
ERR42.7%
Цена-- RUB
Цена / подписчик--
Цена / просмотр--
Метрики обновлены: 06 июл. 2026 г.
Последние посты
«Жизнь без психзащит» Часть 4. Расщепление, идеализация и обесценивание При активной психзащите расщепления мы начинаем видеть мир/других/себя очень однозначно: или идеализируем (хороший, светлый, добрый, моральный, идеальный), или демонизируем (плохой, темный, злой, аморальный, отвратительный). Что-то «хорошее» не может быть одновременно «плохим» и наоборот. Расщепление защищает нас от осознания, что один и тот же объект может вызывать разные противоположные чувства: любовь и ненависть, привязанность и страх, чем-то отвращать и чем-то притягивать одновременно. Нам проще расщепить мир на части, одну идеализировать и направить туда положительные чувства, другую – обесценить и разместить там негативные. Когда вокруг происходят не просто эмоционально заряженные, но крайне интенсивные, сложные коллективные процессы, расщепление помогает нам не быть раздавленными раздирающими чувствами. Упрощение противоречий и сложностей позволяет не перегреться. Расщепленный мир выглядит простым и понятным, как детская сказка. В нем можно принимать простые и очевидные решения, исключающие амбивалентность чувств, конфликты ценностей и смешанность ощущений. Расщепление защищает не только от ощущения смешанности «добра» и «зла» в мире — но и в самом себе. Если в каждом человеке есть что-то «доброе» и что-то «злое» — то корень всех этих ужасов, которые я вижу в военных новостях, есть и во мне что ли?! Так и с ума сойти можно. А вот если «я — хороший, ты плохой», то всё просто и ясно, больше тут нечего думать. Меня знатно помотало по расщеплению. Ирония в том, что эта психзащита не могла меня полностью захватить из-за сложности моей идентичности. С одной стороны, я жительница Киева и жертва военной агрессии россиян. Но с другой — я россиянка, то есть часть моей идентичности связана с агрессором. Это привело к диким танцам: когда моя психика пыталась расщепиться на добро и зло, во мне начиналась безумная внутренняя война. «Добро» внутри (опыт и идентичность жертвы агрессии) должно было уничтожить «зло» внутри (опыт и идентичность гражданки страны-агрессора). Ну и выглядело это примерно так же абсурдно, как пытаться отгрызть самой себе ногу, потому что она «плохая и заслуживает смерти». Тут, скорее, мне пришлось бороться с психзащитой, которая не только не защищала, но оказалось опасным источником внутреннего насилия. Мне пришлось усложнять мышления ради сохранения здорового рассудка. [продолжение в следующем посте]
«Жизнь без психзащит»: часть 3. Всемогущий контроль Мы фантазируем, что опасность можно контролировать какими-то действиями: ритуалами, заговорами, хорошим поведением. Что есть какой-то рецепт, который гарантирует безопасность. Например, если мы будем хорошим человеком, смерть обойдет нас стороной. Это — иллюзия всемогущего контроля. С серьезностью молящегося своему богу верующего человека я вела увещевательные диалоги с ракетами: уговаривала их не прилетать в наш дом. На какое-то время это стало ежевечерним ритуалом, который давал ощущение безопасности. Как будто я совершила сделку с высшими силами. Прямо как в 4 года: я тогда шептала Богу в окошко, чтоб он сделал так, чтоб я выиграла партию в шахматы — и выигрывала. От этой привычки было легко отказаться, но контролирующая ритуальность застала меня в другом месте. Мне казалось, что если вечером у меня есть важная идея для завтрашней публикации — я не погибну ночью, ведь это что-то важное, что должно быть сказано… в этом был даже привкус некого мессианства: ну не могу же я умереть с такой важной миссией? Довольно скоро мне стало очевидно, что это предубеждение вроде стучания по дереву мешает мне пережить мне правду жизни: свою полную беспомощность. Я перестала верить убаюкивающим ритуалам и сместила фокус на переживание случайности, собственной незначительности и бесконтрольности. Не знаю даже, что было тяжелее переносить: осознание нашей человеческой жестокости, страх уничтожения — или вот это абсолютное бессилие. Как опытный психопрактик, тассазать, я вгрызлась в это переживание, как пёс в мозговую косточку. И упала на самое дно ничтожности и крошечности. Вскоре дно оказалось удивительным местом со всякой флорой и фауной, которые было любопытно исследовать. Я начала видеть хрупкость во всём и во всех: от высоток, укушенных военной годзиллой, до сложнейшего устройства внутреннего уха, пробитого шрапнелью. Со временем эта оголяющая беззащитность и бессилие вовсе перестали быть тяжелой ношей. Наоборот, я как будто впервые в жизни ощутила свой действительный размер маленького сложного организма на большой Земле в безграничном космосе. В этом зазвучала какая-то тихая, печальная красота. Будто звучание тонкой тихой струны. Струны по имени «хрупкость всего живого». Парадоксально, но только когда я полностью прожила эту вот маленькость и бессильность, только когда сдулся всемогущий контроль и фрустрирующее убеждение «но я же ДОЛЖНА МОЧЬ спасти мир/всем/себя» — только тогда я стала лучше видеть, что я могу. Да, я могу умереть и погибнуть от множества всевозможных штук, и дело не только в войне, на самом-то деле. Но пока вот я не погибла и кой-чего — и даже много чего — могу. А чего не могу — ну извинити, штош. А у вас как к иллюзией контроля? Любите пошаманить там чего-то всемогущего?
«Жизнь без психзащит» Часть 2: Отрицание, изоляция и интеллектуализация «Какая война, вы шутите что ли? Идите все спать немедленно!» — думала я темным утром 24 февраля 2022 года, накрывая голову подушкой, чтобы не слышать взрывов. Потом слушала вцепившегося в край стола президента России, который объявлял о начале войны, и думала: вот ерунда, быть такого не может! Отрицание помогает не сталкиваться с ужасом происходящего, отрицая или степень ужасности или само происходящее. Если ничего страшного не происходит, то и ок! Я провела в этом состоянии примерно сутки. Когда ракету подбили прямо над нашим домом и она упала с диким грохотом в нашем районе, я быстро ползла по полу, оставляя на нем отрицание вместе с кусками кожи с голых коленок. В целом более трезво воспринимать, что именно происходит, мне помогает опыт медитации открытого внимания: фокусируешься на всем, что видишь, слышишь, чувствуешь — и как бы набираешь полноту восприятия, не отвлекаясь на суждения. Так я сфокусировалась на происходящем вовне и внутри. У меня ушло несколько дней медитаций, чтобы открыть себя этим переживаниям. Поскольку опыт был очень новый, объяснительные модели развалились сами собой и только и оставалось, что воспринимать. В открытом внимании к войне сначала захлестывает страх смерти и ощущение своей хрупкости. Растерянность и беспомощность. А потом — ужас от понимания, что прямо сейчас одни люди умышленно совершают насилие и убивают, а другие — страдают в агонии, боли и страхе. Примитивная изоляция Эта защита, доступная нам с младенчества: перегрузился эмоциями — и ушел в шатдаун или просто заснул. Поскольку всякая жизнь, кроме войны, остановилась, а всё моё внимание была направлено на наблюдение и восприятие, меня перегружало очень быстро. Первые несколько месяцев вторжения я спала мёртвым сном ночью под незамолкающие взрывы, а днем меня регулярно вырубало на 2-3 часа. Я не боролась с этим процессом, так как он не искажает восприятие реальности, а просто даёт передохнуть от перегруза. Сон давал мне силы снова всматриваться, вслушиваться и вчувствоваться. Так что эту защиту я очень даже пестовала и спала столько, сколько нужно. Интеллектуализация При работе интеллектуализации мы избегаем переживания эмоций, оставаясь на уровне интеллекта: мы можем бесконечно читать и цитировать исследования, аналитику, статистику про войну — чтобы не чувствовать боль войны. В первые месяцы я чувствовала лихорадочное желание что-то узнать о войне и человеческой жестокости: книги о ГУЛАГе, нацизме, преступления советских солдат в Германии 1945, история ФСБ в России — я читала всё подряд. Наверное, думать и понимать я умею лучше всего и на этом строится вся моя деятельность. Так что у меня не было задачи отказаться от интеллекта вообще. Мне было важно, чтобы абстракции не нарушали течения переживания, не отвлекали от реальности — а наоборот, помогли выражать сильные чувства. Так что я решила интеллектуализировать по расписанию, в другое время расчищать пространство от мыслей для непосредственного переживания боли, ужаса, ненависти (обычно первое происходило утром, а второе после 16 часов, когда я переставала читать аналитику, закрывалась в комнате и блевала текстами). Со временем мне удалось научиться держать эти процессы параллельно: изучение и анализ — на одном уровне, а на каком-то эмоциональном уровне тек поток непереносимых переживаний. (Похоже на работу с людьми, когда важно и чувствовать и думать параллельно). Мои тексты стали менее интеллектуальными и более поэтическими. Я часто писала тогда про ощущение, будто в параллельной реальности моё тело пропускают через мясорубку, только я не умираю и всё чувствую и при этом анализирую — бесконечно. Зато тексты получались классные кек. Дальше расскажу про иллюзию контроля. А вы замечаете, как отрицание, изоляция или интеллектуализация работают у вас?
Я пробовала жить без психзащит, — не рекомендую, особенно на войне лол. Эта фраза из одного из моих текстов многих из вас заинтересовала, и я решила попробовать записать, как я исследовала способы своей психики защититься от ужасов войны — и пробовала эти защиты снижать. Это был ожидаемо опасный эксперимент, и результаты у него неоднозначные: с одной стороны, он меня чуть прикончил, с другой, как водится, сделал сильнее, кек. О последствиях раскажу в последней части текста. Часть 1. Эксперимент Фраза «жить без психзащиты» — преувеличение. Невозможно жить без психологических защит вообще: в каком-то смысле их работа создает структуру нашей личности. И вообразить себе психику без защит — как вообразить воду без сосуда, который её содержит. Без защит «я», по идее, немедленно коллапсирует и индивидуальность растворится в окружающей реальности, как вода, впитавшаяся в землю и испарившаяся в воздух. У каждого из нас индивидуальный рисунок этих защит, который составляет устройство нашей личности и значительную часть нашего психического процесса, определяет стиль, в которым мы принимаем решения, действует и строим отношения. Разница часто бывает в том, какие именно защиты мы используем, насколько сильно они искажают реальность, насколько богат и гибок наш арсенал и «способность переключать» их. Мы можем совершенно не осознавать, когда активны наши психологические защиты, от чего они защищают и какой ценой. Наш ареснал психзащит может быть ограниченным, делая наше поведение стереотипным, автоматическим, не всегда адекватным ситуации. Сами защиты могут быть очень агрессивными, сильно искажая наше восприятие реальности, чтобы сохранить наше душевное спокойствие. Мы можем отрицать очевидную реальность, не распознавать свои явные чувства, забывать важные эпизоды или принимать фантазию за реальность, например. Или мы можем иметь более разнообразный арсенал более гибких психзащит или вообще пользоваться своими копинг-стратегиями вполне осознанно: например, временно давать себе отдохнуть от тяжелой длящейся ситуации, чтобы взять за неё с новыми силами. К началу полномасштабной войны я была довольно опытным исследователем своего сознания благодаря всяким там медитациям, самоанализу и прочей чертовщине. Оценив страшную реальность вокруг как бесценный полевой опыт для человековеда, я поставила себе экспериментальную задачу максимального контакта с ужасающей реальностью. То есть мне хотелось осознавать, наблюдать, переживать, чувствовать максимум окружающей реальности: • как внешних событий (что люди делают), • так и реальность интерпсихического (что происходит между психиками людей, пока они это делают друг с другом) • и интрапсихического (что происходит с моей психикой, взаимодействующей с этим всем). Чтобы снизить искажения восприятия, мне было важно распознавать, когда моя психика защищается от саморазрушения в контакте с ужасным и как именно. По моему плану, осознание должно было помочь мне если не снять, то хотя бы снизить психзащиту и находится в более полном контакте с происходящим. Видов психзащит есть десяток, а то и больше. У зрелых людей с разнообразными стратегиями саморегуляции они работают часто одновременно и сложно, как бы симфонически. У меня не было иллюзии, что я запримечу один паттерн избегания реальности — и тут же встречусь с неким Абсолютным Восприятием. Активность психзащит — это не два положения «вкл» и «выкл», а спектр от полной темноты (абсолютного психотического безумия, где ничто не может быть воспринято из реальности) до максимальной прозрачности (до степени недостижимого просветления). Вот я просто хотела попробовать максимально подвинуться от темного к прозрачному краю спектра. В следующем выпуске расскажу, какие психзащиты мне удалось у себя распознать и удалось ли мне их обойти. А вы замечали, что успешно избегаете болезненного контакта с тяжелой реальностью? Знаете, какие у вас типичные стратегии?