В «Гараже» скоро пройдет моя Лаборатория сетевого письма. Все встречи онлайн — по субботам начиная с 11 июля. В конце — коллективный вебзин из текстов и не-текстов от участников. (Подавайтесь!)
roroguelike theory
CategoryOtherLanguageRUFirst seenJul 06, 2026QualityVerified
Subscribers676
Avg views1.9K
ERR286.1%
Price-- RUB
Price / subscriber--
Price / view--
Metrics updated: Jul 07, 2026
Recent posts
#DT 4. Почему, говоря о правилах игры, нужно в первую очередь анализировать победителей? Обратная этому либеральная слепота – всё было сделано “по правилам”, а значит, не поддается критике или коррекции – приводит к достаточно абсурдным ситуациям, одной из которых, например, является существование на этой планете миллиардеров. Смысл любых правил не только и не столько в том, чтобы проводить границу между внутренним и внешним (“не шахматы”), но и в том, чтобы корректировать ситуации, которые изнутри разрушают сам смысл занятия или сообщества. Критика победителей не всегда возможна a priori , по заранее данным договоренностям. Вы судите соревнование, и кто-то побеждает. Есть приблизительно три возможных решения, выбор, который перед вами стоит: • Принять, что победа была достигнута абсолютно адекватно спорту • Произвести расследование и найти, что победа не была достигнута честно, согласно определенным образом понятым заранее известным правилам • Принять победу в этот раз, но изменить правила, чтобы вновь ее тем же образом достигнуть было невозможно Третий вариант всегда приводит к развитию правил, является для этого развития главным мотором. Если спорт поддерживает достаточно открытый набор действий (как в Формуле 1, где есть много способов собирать машину), то все принимают, что задача соревнующихся – находить новые и новые в них лазейки, а задача судей – эти лазейки быстро прикрывать, процесс, который в большинстве случаев принимается всеми, как законный и справедливый. Этот подход, назовем его “адверсариальный”, предлагает, что у развития правил, таким образом, нет другого творческого источника, кроме как направленного против тех, кто побеждает (фактически или хотя бы гипотетически). После того, как сформировался какой-то набор достаточно случайных для игры условностей (как ходят слоны или как выглядят трассы), большая часть последующих изменений происходит для баланса. Граница с чисто внешним, граница нерелевантного для игры – случайна и не так уж важна; главное, что она существует, и ее детали настолько редко влияют на что-либо, что мы вполне можем согласиться с консервативной идеей, что менять их почти не нужно. Если мы поменяем, как ходят конь или слон, это, конечно, заставит всех переучиваться, но суть шахмат затронет едва ли. Смысл той или иной соревновательной игры заключается, материально, не в конкретном моменте правил, не в исторической случайности их деталей, а в их развитии как поддерживающих соревновательность. Если не учитывать необходимость соревновательности (которую мы кибернетически сможем понять – когда доберемся – как необходимость отрицательной обратной связи, как исключение сингулярностей), правила лишаются этого смысла и представляются, как что-то данное снаружи без возможности их обосновать. И это касается и такого крайне важного понятия для экономики и в принципе для современной идеологии, как “рациональное поведение”; если не понимать адверсариальную сторону экономического смысла этого понятия, оно обернется контингентным набором внешних требований к поведению, которые не просто зачастую невозможны, неправдоподобны или абсурдны, но и оборачиваются разрушительным поведением тех, кто понимает их механику, но не понимает их смысл.
#DT 3. В “Людях в Черном” Джей в качестве интервью на работу застрелил не монстров, а картонную фигуру восьмилетней девочки с учебником квантовой физики . Наша гипотетическая ситуация – про спорт. Представьте себе, что вас пригласили судить турнир по шахматам. Какая из форм человеческого поведения вас будет волновать больше всего? Кто создаст максимум концептуальных проблем? На кого придется нацелить наши – не пистолеты, но судейские бинокли? 1. Люди, которые играют в шахматы очень хорошо (много побеждают) 2. Те, кто играет по правилам, но плохо и глупо 3. Те, кто нарушает правила, по ошибке или из дурного умысла, но действует в рамках общей формы шахматной игры. То есть двигает фигурами по доске, но неправильно: конём по прямой, королем через всю доску, трогает и не ходит, играет фигурами соперника, смотрит в телефон. 4. Те, кто вообще не играет в шахматы, а делает что-то совсем другое: швыряется фигурами или уезжает на рыбалку пить пиво. Граница между 2 и 3 – номинальные правила шахматной игры – кажется центральной. Но это самая простая и технически очевидная граница. Не нужно звать судью, чтобы разобраться, ходит конь прямо или по диагонали. В наше время легко сделать апп, который просто-напросто не позволит, на уровне интерфейса, совершить нарушение. Тех, кто их нарушает, легко подкорректировать, обучить, прогнать; если система наказаний является частью спорта (как в футболе или формуле 1), то даже при судейской субъективности их применения, они остаются еще одной достаточно технической частью игры. Главная проблема этой границы в том, что она проведена дальше всего от своих собственных причин. Фокус на ней часто связан с иллюзией, что правила игры незыблемы и сами себя обосновывают, поскольку чистые размышления о правилах редко связаны с их развитием. Сравним правила любого реального спорта с формальной теорией . Для последней – противоречия вредны и требуют исправлений, а полнота (или невозможность оной) – важное и интересное свойство. Но для списка правил спорта ни то, ни то не является проблемой. Вычурные ситуации судей интересуют только в случае создания конкретного преимущества. Диванные “юристы” могут придумывать интересные ситуации – а что, если ан пассан происходит в офсайде? – но такого рода размышления не заставят переписывать книгу правил. Граница между 3 и 4 – более тонкая и интересная. Это граница легитимности спортивного судейства. Все движения фигур на доске входят в их сферу внимания, в том числе неправильные. Правило вроде “Тронул – ходи” вводят в нее только некую часть тактильных возможностей игроков: легитимность прикосновения к фигурам интересует судей, но про прикосновение игрока к собственному носу мнение у судьи не спрашивается. Иногда можно различать язык всех возможных спортивных действий, и язык самого спорта – в шахматах эта граница достаточно очевидна (это различие часто скорее вредно – типичная ошибка программиста или любого другого бюрократа – в кодировании исключительно легальных ситуаций, а не всех физически возможных). Чаще, спортивные действия и происшествия невозможно отделить от самого спорта – в Формуле 1, нарушения приводят к пенальти, происшествия могут закончить гонку, и стратегические решения игроков не могут быть отделены от этого более богатого спектра возможностей. Граница между 2 и 3 (между легальным и выразимым) проведена достаточно точно в любой момент, но граница между 3 и 4 – это граница между выразимым и всем остальным. Она всегда содержит элемент радикальной незаконченности. Что-то всегда может случиться, что потребует ее перепровести, здесь и сейчас. Но надо заметить, что судей это тоже интересует не так уж сильно. Для спортивного судьи невыразимое спортивное внешнее как будто бы не должно существовать. С его точки зрения вопрос о том, чтобы оно не вмешивалось в процесс, стоит перед организаторами и охранниками. Но в какой-то степени часть ответственности все же лежит на нем: как судить так, чтобы несогласные фанаты не разгромили стадион, или недовольные с
#DT 2.5. Другая произвольно проведенная граница, произвольность которой я постараюсь продемонстрировать, заключается в самой границе системы (system boundary). Разного рода физические сигналы превращаются в какой-то момент в "информацию", проходя некую логическую границу; эта информация приводит к тому или иному решению, которое превращается вновь в физическое воздействие, проходя через нее вновь, обратно. Но эта грань не существует объективно, она проводится наблюдателем за этим процессом, чтобы иметь возможность разделять эти две стороны: физическую и логическую. То, где она проводится, имеет принципиальное значение для того, какой смысл имеют решения, какой свободой обладает их принимающий. (Как в этих достаточно наивных слухах о президенте РФ, которому кормят исключительно хорошие новости). Немало философских ходов построено на конкретном проведении такой границы и утверждении, что таков единственный способ ее проводить (китайская комната Сёрля, или критика кибернетики Рюйера , начинают именно с этого). Несмотря на то, что эту грань невозможно провести как угодно, выбор здесь есть, и философы не правы, когда отказывают нам в нём и выдают свое произвольное решение за очевидное. Даже с точки зрения физики это очень важная, но теоретически не идентифицируемая объективно граница. Вопрос о границе системы принятия решений включает вопрос об институтах, об их участии в процессе принятия решений. От коммерческих фирм до государственных институтов, от семей до спонтанно организующихся народных масс – информация и решения перестают быть чем-то, что можно понять как проходящее лишь через изолированного человека. Вопрос об институтах мне кажется более серьезной материальной опорой для рассуждения об этой границе, чем вопросы о субъекте, многие рассуждения о котором тоже затрагивают именно этот барьер. Более того – мне кажется, что многие басни о субъекте, которыми нас кормят радикальные философы, могут быть таким образом переинтерпретированы, как предложения об очень конкретной идее о роли институций, об очень конкретной идее о том, как мы должны им – некоторым из них – подчиняться. Поэтому после экономики мы займемся кибернетикой.