— beginning of THE season — Уже который день я в гавно. После зимы, проведенной за написанием книги, наступила весна, а вместе с ней — сообщение: What are your plans for the summer? Двумя неделями позже я приступил к работе в отеле «Ложа у прибоя имени чужих денег» на краю света, так говорят местные. Вот только середина этого края света с самыми дорогими почтовыми индексами страны. И вот я сижу, пью виски с сигаретой в зубах, и ко мне подходит мой коллега — назовем его Ру, — который предлагает мне «попудрить носик» в его машине. Я вежливо отказываюсь, поскольку количество виски в моем организме за вечер уже не скроет никакая матирующая пудра, но он возвращается и начинает рассказывать, что технически он четвертый человек, через чьи руки проходит колумбийское эмбарго, экспортированное в страну. Его одноклассник — барыга, который однажды объяснил ему, как кокосовая стружка проходит панировку и возвращается чистой. Я продолжаю курить сигарету, пытаясь следить за движением его губ, чтобы не потерять нить диалекта, а сам думаю о том, как бы нелегально провезти своего коллегу с прошлой работы из Лондона, чтобы он спас мою шкуру, потому что сезон предстоит насыщенный. Но меня перебивает Мэтт. Мэтт — наша палочка-выручалочка. Он заведует стройками на всем полуострове и рассказывает мне, какой цвет стен выбрал его клиент, дядюшка Том Форд, для дома, который раньше принадлежал Джеки Кеннеди. Дом он купил два года назад и теперь не уверен, что хочет его содержать, несмотря на приличные отступные, полученные от семьи Эсте Лаудер, которой принадлежит половина деревни в Ист-Хэмптоне. Параллельно Мэтт рассказывает про свою клиентку Бейонсе, чей дом срочно необходимо закончить до начала сезона. Меж тем в моей команде — ноль человек. Вернее, один. Вернее, одна. Ее зовут Кайл. Ей шестьдесят. Она хипперша, вдова и, возможно, самый прекрасный человек что работа в этом отеле. Работу свою она выполняет процентов на пятнадцать из ста, но само ее присутствие внушает уверенность в завтрашнем дне. Потому что, когда человек получает зарплату практически ни за что, во мне появляется надежда, что хоть кто-то в этом мире действительно умеет жить правильно. А я думаю о том, что мне надо проехать километр на байке и не сбить оленя, потому что завтра важный день, а до открытия — две недели. Мы сегодня заказали мебель. Стройка идет. Открытие через две недели. А стройка все еще идет. Зато мебель заказана. Остается только понять, кто будет ее собирать и кто — убирать комнаты. Но разве это ли не проблема завтрашнего дня?
ThThe Curious Eye
CategoryOtherLanguageRUFirst seenJul 06, 2026QualityVerified
Subscribers1.3K
Avg views1K
ERR81.1%
Price-- RUB
Price / subscriber--
Price / view--
Metrics updated: Jul 07, 2026
Recent posts
Мне есть с чем сравнить: во времена трудностей и одиночества в прошлом у меня просто не было времени на депрессию — я был поездом, у которого отказали тормоза, и приходилось маневрировать. Здесь же события развивались иначе. Как мне кажется, важную роль в этом состоянии сыграл возраст — и то, что я не скрывал происходящее от друзей. Когда стоишь на вечеринке нарядный, с Boulevardier в руке, принимаешь комплименты и на вопрос “How are you?” отвечаешь: “I’m so depressed.” Любопытно было наблюдать, как на это реагировали некоторые друзья, но это отдельный разговор и отдельный опыт — без недопонимания. Даже в ситуациях, когда друзья, знавшие о моем состоянии, из лучших побуждений писали: “How are you today?”, получая в ответ абсолютно искреннее: “Still depressed.” В попытках понять происходящее я сравнивал это состояние с периодом, когда не стало мамы в прошлом позапрошлом году. Но это была скорбь — и она протекала на уровне совершенно других материй, с иными последствиями. При этом был один важный момент, который может послужить советом тем, чьи близкие проходят через подобное: не спрашивайте “Как дела?”, а предложите что-то сделать вместе. В период переживания смерти мамы мои друзья просто приезжали в гости — готовили ужин, смотрели кино, вытаскивали меня на прогулки или просто молча сидели рядом, когда говорить не хотелось вовсе. Они были рядом и не задавали вопросов, предлагая действия, которые отвлекали в моменты, когда мозг был не способен зафиксировать, насколько сильно я в этом нуждался. Так и сейчас — друзья начали таскать меня за город, пусть я и бубнил всю дорогу о том, как меня заебала природа и что всё лето я провёл у океана и хотел топтать городской асфальт. Самым важным было осознать, что в этот момент необходимо обратиться за помощью не только к близким, но и к специалистам. Так, мои крестные во время скорби позвали меня к себе в Восточный Хэмптон, и я выходил из комнаты в течение двух недель только покурить и поесть — ровно так же, как прошлым октябрем моя подруга позвала меня в Западный Хэмптон и окружила заботой, не прося ничего взамен: звала к столу, когда была готова еда, возила на фермы, подключала к домашним делам, создавая рутину, которой я следовал. Именно в этот период я начал читать книгу Татьяны Замировской «Свечи Апокалипсиса», в начале которой она напомнила мне о «карточном методе Набокова», о котором я когда-то забыл. За три дня мне удалось собрать все свои записи и распределить их в структуру, которой раньше в голове не существовало, обозначить двадцать глав и незамедлительно начать над ними работать — выбирая каждую как элемент пазла, окрашивая словами, не следуя хронологии и не думая о грамматике, полностью отдавшись процессу. Сегодня, спустя несколько недель письма, я дошёл до копировального центра, распечатал написанные главы и, почувствовав вес бумаги, осознал, какой путь уже пройден. Возможно, это прозвучит банально, но если бы у меня не было привычки записывать свои мысли — пусть даже короткие, вести дневник, пусть и нерегулярно, — я бы не смог осознать, что состояние, в котором находился несколько месяцев, называется депрессией. Не потому, что это удобное слово, а потому, что так сказал врач, к которому я обратился. Потому что ни в одной записи, которые я веду с 2008 года, не было ни одного упоминания этого термина — лишь постоянная хандра. И мне очень хочется, чтобы это стало напоминанием не только для меня, но, возможно, и толчком для других: фиксировать свои мысли, к которым можно вернуться спустя годы, чтобы понять не только, о чём вы когда-то волновались зря, но и чтобы в нужный момент не бояться называть вещи своими именами и обращаться за помощью. P.S. Если я когда-нибудь закончу эту ебаную книгу, то обещаю перевести на русский язык одну из своих любимых глав — ту, в которой я веду четырехчасовой разговор с психоаналитиком (он был записан пять лет назад), — и выложить ее сюда.
— amphiphilic gesture — Недавно поделился мыслью в сториз, которая возникла в процессе разбора всех своих заметок в телефоне, Google Docs , записях в Scrivener , черновиках, записанных от руки мыслях в блокнотах и дневниковых записях, часть из которых датируется 2008 годом. I’ve found myself fascinated lately, not only by the fact that I’ve been writing consistently, but by the parts of me that have remained unshakable over the years. I’m currently transcribing a recording from a four-hour session with a psychotherapist I had five years ago, for a chapter. The process is exhausting, but I feel an unexpected pride in the work I was already doing back then. Something is humbling about watching a past version of yourself labor toward clarity you once believed belonged only to the future. It feels like a reminder worth sharing: document your emotions — the lows as much as the highs. These records become quiet mirrors you can return to years later, helping you recognize what has changed, what has endured, and where the gaps once were. Мысль о том, чтобы начать писать книгу, возникла еще в первый год переезда в Нью-Йорк, когда главным мотивом был ответ на несправедливость и порыв, возникший в момент безысходности, развернувшейся в жизни. Однако именно тогда я принял, пожалуй, самое верное решение — заставлять себя вести дневник в первые месяцы переезда, чтобы зафиксировать те эмоции, которые возникали в голове иммигранта, не говорившего по-английски и чувствовавшего дискомфорт в теле, отвергавшем происходящее вокруг. Весь тот дискомфорт, который возникает, когда человека с высокой горы внезапно перемещают в подземелье без инструкции о том, как из него выбираться. Фиксировал я, к слову, не только эмоции и мысли, но и события, ставшие решающими в моей жизни, записывая беседы на диктофон. И вот, восемь лет спустя, в ноябре 2025-го, после насыщенного лета, я, в здравом уме и рассудке, осознал, что у меня депрессия. Не хандра, на которую мы сваливаем все проблемы, называя ее депрессией, а настоящая. Клиническая. Со всеми вытекающими последствиями: нарушением сна, неделями, когда я не выходил из квартиры, днями, когда забывал есть, не понимая, почему болит голова, и загонял себя в довольно тёмные углы, в которых строил шалаш, выбраться из которого не было ни сил, ни желания.
— iconic behavior — Сегодня, в World AIDS Day , вышел документальный фильм Игоря Сандреева — «Один», рассказывающий о «нулевом пациенте» в СССР. Очень советую к просмотру. В фильме звучит саундтрек, который написал и исполнил мой друг Дима Мироненко — и к обложке песни «Ну, пока!» ваш не самый покорный и ни разу не слуга, в буквальном смысле, приложил руку. Никакой большой истории за этим снимком не стоит — разве что та, что на оригинальном фото на мешочке из мини-бара под одеялом была надпись Condoms . Как напоминание: безопасный секс — это классный секс . Как и тот, после которого, собственно, этот кадр и был сделан.
Мудборд , вернее, плейлист на осень — Tender Season.